Жизнь и творчество

ГОЛОСОВАНИЯ

Для чего этот сайт

Для чтения - 50%
Для изучения - 0%
Для работы - 0%
Для делового общения - 0%
Для установления контактов - 0%
Всё вышесказанное - 50%

Всего голосов:: 2
Голосование по этому опросу закончилось в: марта 28, 2021

Зоя Капустина

До весны оставались одни сутки*

Мы жить с тобой бы рады,

Но наш удел таков,

Что умереть нам надо

До первых петухов.

Другие солнце встретят

И будут петь и пить,

И, может быть, не вспомнят,

Как нам хотелось жить.

(Песня из спектакля "Стена"

в Харьковском ТЮЗе)

Он умер в последний день зимы 1965-го. В Харькове, где прошла вся его жизнь – сорок четыре года. Вся – за исключением четырех лет войны, когда он был солдатом, и четырех лет лагеря, когда он был зэком, осужденным на 10 лет за антисоветскую деятельность. Лев Яковлевич, Лёва Лившиц – ученый, литературо­вед, театральный критик, умнейший и обаятельнейший человек.

В его городе еще не вымерли до конца те, кто травил его, писал доносы, отправил на каторгу, попросту – его убийцы. К счастью, осталось еще много друзей, которые организовали в горькую 30-ю годовщину его смерти – 28 февраля 1995 года – вечер его памяти в Доме актера.

Помню, как мы все боялись, придут ли? Ведь не было ни афиш, ни приглашений. И вообще, кто в нынешнем распаде связи времен и людей может помнить об этой дате? Но мы недооценили харьковчан. Город у нас особый. Есть в нем какая-то внутренняя незримая связь в узком кругу интеллигенции. Как муравьи по невидимой цепочке, они посылают друг другу свои сигналы. Так бывало в самые гиблые застойные годы, когда вдруг выстраивались огромные очереди и заполнялись залы глухих окраинных домов культуры. Шли, чтобы послушать полузапрещенных поэтов, бардов, посмотреть фильм Тарков­ского. Таков был дух Харькова.

На вечере памяти Лившица зал был переполнен, забиты все проходы, и не было отбоя от желающих выступить, и улыбался с портрета такой живой и родной Лёва. Пришли совсем юные, родившиеся уже после его смерти, но узнавшие о нем от старших. Помнят!

Через год – в 96-м, а потом и в 97-м, снова в конце февра­ля, – в Педагогическом университете прошли чтения молодых ученых памяти Льва Лившица. С научными докладами выступали не только харьковчане и вообще "украинцы", но и литературо­веды из России, США, Израиля. Лившицевские чтения становятся традицией.

Самым, наверное, значительным событием в ходе последних чтений стала презентация книги "О Лёве Лившице. Воспомина­ния друзей". Выходом в свет этот сборник обязан прежде всего ближайшему и верному другу Лёвы, профессору Борису Милявскому, а также живущим в Израиле детям Лившица – Тане и Якову.

Само издание сборника в непростых, мягко говоря, нынешних условиях жизни на Украине можно назвать подвигом Бориса Милявского. Как он сам грустно заметил, имел он дело с "ухо­дящей натурой" – людьми своего поколения. Но те, кто охотно откликнулся и поделился своими воспоминаниями, попытались, по мысли Милявского, "вернуть в нынешнюю пору жизнь и судьбу одного из достойнейших людей своего времени".

………………………………….

Книга о Лёве Лившице – это книга и о Харькове, где развора­чивались основные события его жизни. Харьков – как бы деко­рация, фон многоактной пьесы, где много действующих лиц, а герой – один. Харьковский филфак в послевоенные годы был негласным интеллектуальным центром города. Мне, его студент­ке, хорошо помнится, например, культ поэзии, царивший там. Было несколько помешанных на поэзии мальчиков, которых называли Кюхельбекерами. Поговаривали, что один из них, Вовка Перцовский, писал стихи на латыни. По филфаковским коридорам прогуливался сгорбленный и седой профессор Александр Григорьевич Розенберг – один из авторов прославлен­ного сборника „Парнас дыбом". Филфак был и средоточием красивых студенток; правда, когда приходила Оля Лившиц, жена Лёвы, они слегка тускнели.

И, несмотря на сгущающиеся тучи, на страх (он был постоян­ным!), на филфаке тех лет блистали и притягивали к себе внимание не вписывающиеся в казенщину Юлий Даниэль и Лариса Богораз, поэты Борис Чичибабин и Марлена Рахлина, будущий пушкинист Стелла Абрамович, писатель Станислав Славич, кинорежиссер Самарий Зеликин, да мало ли кто еще!

Забегали на филфак умные и образованные мальчики с физмата и студенты театрального факультета, консерватории. Теми же вече­рами их можно было встретить в Филармонии на концерте, которым дирижировал Изя Гусман, или выступал с чтением Пушкина и Чехова Дмитрий Журавлев, частично тоже харьков­чанин. Получалось как-то, что все эти группы, группочки, компа­нии, пары были чем-то связаны друг с другом, и в этом вихре отношений, связей, знакомств духовным стержнем, центром часто оказывался Лёва Лившиц, объединявший своей особой притягательностью совершенно разных людей. Может быть (а впрочем, так оно и есть), он знал что-то большее, знал глубже, был мудрее, тоньше, значительней...

Возвращаюсь к книге, разбередившей душу. Есть в ней еще некая щемящая нота. Пожалуй, лучше всего об этом говорит Борис Милявский: "Вижу ли я то, что было, воображаю ли то, чего не было, чему не суждено было произойти, – прихожу я в себя, возвращаюсь к действительности с одинаковым чувством. Горьким чувством вины. Вины – в чем?.. Достаточно одного того, что я жив, а Лёвы уже больше тридцати лет на свете нет. Вина не проходит и не пройдет".

И все-таки у Лёвы Лившица счастливая судьба. Не исчезает интерес к нему. Он не ушел в небытие. Не позволили этого. И не позволят. Жизнь его и судьба стали ориентиром для многих, имевших счастье быть близкими ему, знакомыми с ним и просто слышавшими о нем.

 

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

Когда я решила писать об этой книге, мне все время прихо­дилось себя сдерживать, чтобы самой не включиться в воспоми­нания: я хорошо и близко знала Лёву Лившица. Я была студенткой первого курса филфака, когда Лев Яковлевич прочитал нам две или три лекции по русской литературе. Прочитал блиста­тельно, ошеломляюще. Он был красив, но не парикмахерской, а очень выразительной мужской красотой: русоволосый, с пыш­ной шевелюрой, светлыми глазами и неотразимой улыбкой. Чувство юмора, ироничность, быстрота реакции были в нем раз­виты чрезвычайно. И лекций таких нам не читал никто – ни до, ни после.

Через пару месяцев он исчез. Потом в воздухе замелькали дикие словосочетания: "безродные космополиты", "паршивые овцы", "агенты империализма", появились гнусные статейки в местных газетах, и все это шло в соединении с именами теат­ральных критиков: Лившица, Милявского, Морского (он же Мовшович), Гельфандбейна и других с подобными фамилиями. Было непонятно и страшно. Нас, студентов, таскали на собрания, проходившие по одному сценарию под лозунгом "Распни его!". Мы ничего не понимали, хотя, наверное, можно было кое с чем сопоставить, сообразить. Меня потрясли выступления моих одногруппников Умеренкова и Якушкина (как потом оказалось – стукачей). Они вылили ушат мерзостей на Льва Яковлевича. А видели они его до того раза два-три. Сейчас, вспоминая все это, я со стыдом думаю о своей тогдашней принадлежности к стаду, которое при полном непротивлении могли согнать, разо­гнать или отправить на бойню.

...Прошло более десятка лет, и судьба вновь свела меня с Лёвой. Уже на другом уровне: мы оказались в одной компании, наши дома были рядом, и крепко дружили наши мальчишки, Андрей и Яша. После лагеря Лёва был уже другим. Еще моло­дым, да, но с сединой, слегка потухшими и грустными глазами. Он заметно хромал. Но то же блестящее остроумие, доброта, интерес ко всему на свете, и ни тени амбициозности, поучитель­ства.

...Только что пришла горестная весть: умер Булат Окуджава. Поставлена точка в летописи поколения. Невозможно поверить, что исчез этот голос, эта ни на кого не похожая интонация.

А впервые харьковчане увидели и услышали Окуджаву у себя в городе в 1961-м, и устроил это Лёва Лившиц, привезя Булата Шалвовича в Харьков и организовав его концерт в Лектории. Сразу, мгновенно он влюбил в Окуджаву огромный город. И сам был счастлив так, будто это был его собственный триумф.

…Смутно помню Лёвины похороны. Было очень больно тогда. Но почему-то четко сохранился в памяти один день: до тюрьмы, до лагеря, до травли. Филфак на Совнаркомовской (все та же Совнаркомовская, где неподалеку наши оба дома, где располо­жена внутренняя тюрьма КГБ, куда за 12 лет до этого был брошен мой совсем молодой отец, обвиненный в антисоветской деятельности и не вернувшийся, и куда через год попадет Лёва). А в эту минуту солнце светит в большое окно аудитории. Мы окружили Лёву плотным кольцом. Он что-то рассказывает, хохо­чет, в руке папироса, и солнцем полна голова, и он похож сра­зу и на Есенина, и на Багрицкого, и в это крошечное мгновенье еще ничего-ничего плохого. Но уже распяты ждановским поста­новлением Зощенко и Ахматова, уже в тюрьме Чичибабин, уже проломили череп Михоэлсу…

Лёве нет тридцати, он смеется вместе с нами, а невидимая кукушка – Хронос – уже отсчитывает его жизни последние пятнад­цать лет.

 

 

 


* Фрагмент из рец. на кн. «О Лёве Лившице. Воспоминания друзей» (Харьков, 1997) // Двадцать два. 1997. № 106. С. 190 – 196.

Please publish modules in offcanvas position.

Наш сайт валидный CSS . Наш сайт валидный XHTML 1.0 Transitional